Что я могу нарисовать
Карандаш взявши в руки (у меня есть повадка),
На-обум начинаю ставить черточки рядом,
И невольно выходит иль литовская хатка,
Или дворик литовский, или храм с сельским садом.
То, что в свете всего мне милей и дороже,
Начертить на бумаге я съумею заочно;
А начну рисовать замок панский и — что же? —
Карандаш мой ломаться начнет, как нарочно.
То ли дело вид хаты! Я простыми штрихами
Стены выведу, окна, бревна, ветхую крышу
И под крышей той, словно, смех ребяческий слышу,
Слышу юношей говор и старух с стариками, —
Слышу юность, что терпит, и верит, и любит,
Слышу старость, что в прошлом живет постоянно.
Детски-чисты их думы, нищета их не губит,
Хотя ветер поет о нужде беспрестанно…
То ли дело храм сельский с колокольней убогой!
Я его нарисую и легко, и проворно.
И мне чудится пастырь, добродетельно-строгий,
Рассевающий в пастве добродетели зерна.
Вместе с ним будто вижу органиста седого:
Пред вечерней молитвой он звонить начинает
И в дрожании звуков, в звуках эхо святого
Голос Бога он чует и Его созерцает.
Вот и дворик шляхетский, и гумно с огородом!
Сам невольно рисует карандаш мой летучий
Скромный дворик и, ветви пораскинувший сводом,
С головою поникшей, у крыльца дуб могучий.
Вот и весь-то ничтожный мой талант, и не смею
Даром этим гордиться, — ведь, немного в том чести…
Да еще крест могильный начертить я умею,
Под каким лечь желал бы со отцом своим вместе.
(перевод: Д. Д. Минаев)