Аль-Мутанабби

Доколь, по степям и пустыням свершая проезд,
Я буду бесплодно гоняться за группами звезд?
Ног нету у звезд: отчего-жь быть усталости тут?
Верблюды-жь и люди — с ногами: они устают.

Проезжий спать хочет; а звезды? — те вечно глядят,
И, вежд не имея, бессонные, спать не хотят.

От солнца чело и лицо наше стало черно:
Седых-же волос подчернить нам не может оно.

Ужели небесный Судья для страдальцев — людей
Суровее будет безжалостных до́льних судей?

Воды́ на дорогу нам будет довольно: она,
Из туч нам пролитая, в кожу мешков набрана.

Верблюдов я гневно гоню: я не гневаюсь тут,
Но знать им даю, что со мною в изгнанье идут.

При выходе я из Египта верблюдам сказал:
«Смотрите! Чтоб каждый из вас на бегу понуждал
Переднюю ногу свою своей задней ногой!
Бегите!» — И вот — из Египта промчался стрелой
Я с горстию спутников верных — с моими людьми —
Чрез области смежные Джарса и Аль-Элеми.

Вотще́ конь арабский хотел обогнать меня: лбом
Летит наравне он все только с верблюжьим горбом.

Что за люди? Стрелы послушны в руках тех людей,
Как там, где тасует их, став пред толпой, чародей.

Чалму́-то как снимут — на них (тут — природа сама!)
Из черных курчавых волос остается чалма.

Хоть пух молодой на щеках — руки этих людей
И всадников валят и вмиг забирают коней.

Добыча, когда-б и надежды их все превзошла —
И то бы в них жажду добычи унять не могла.

Они, как язычники, вечною пышут враждой;
Беспечны-жь они при оружьи, как в праздник святой.

Немое копье из рук их чуть в воздух пошло —
Покажет уменье свистать, как соколье крыло.

Верблюды без устали мчатся, хоть в пене совсем,
И зелены ноги их, вытоптав Регль и Ганэм.

Верблюда бичом отгоню от чужих я лугов,
Где-жь принят, как гость я, там корм и верблюду готов.

Араб, Персианин — скупятся на пастбища: нет
Фати́ка на свете; покинул Фатик этот свет.

Другого Фати́ка Египет во век не найдет,
И места его в этом мире никто не займет.

Он жив был — и всех превышал он величьем своим;
Он умер — и все поравнялись умершие с ним.

Искал его оком я, кликал взыванием уст —
И что же нашел я? Весь мир безответен и пуст.

Вернулся туда я, откуда как странник ушел,
И думалось: снова с пером бы знакомства я свел!

Перо-жь возразило мне черным своим языком:
«Нет, славы ты мной не добудешь; добудь-ка мечом!

Перо ты возьмешь, как истратится сила плеча;
Перо ведь работает все по приказам меча».

Перо этой речью хотело меня научить
И тем от безумья, быть может, меня излечить:

Но я не послушался: сам виноват теперь я,
Что разумом плох, голова не в порядке моя.

До цели доходит, мечом лишь владеть кто горазд.
Спроси, кого хочешь: перо тебе хлеба не даст.

В пути-ль ты находишься? Чуждый народ на тебя
Глядит, как на нищего: «ищет-де крох для себя!»

Неправда враждой разделила людей племена,
Хоть общая мать всему роду людскому дана.

Ну, — буду-жь приема, как гость, я иначе просить!
К дверя́м подойду, да и стану мечом колотить!

Оружье пускай и решает, кто спину согнет —
Кто? — Тот-ли, кого угнетают, иль тот, кто гнетет?

Оружья у нас не отымут: съумеем сберечь!
Рука не дрожит у меня, не позорен мой меч.

Мой взор… Пусть к картинам страданий приучится он!
Ведь все, что мы зрим на-яву́, пропадает как сон.

Прочь жалобы! Ими народ только тешится злой:
Так стоны предсмертные во́ронов тешат собой.

Где вера прямая? — Лишь в книгах убежище ей:
Ее не ищи ужь ни в слове, ни в клятве людей.

Хваление Богу, создавшему душу мою!
С его я пособием вытяну долю свою,

И в долгом изгнаньи отраду себе обрету,
Тогда как другие горюют и в лучшем быту.

Сам рок удивлен был великим терпеньем моим
Затем, что я крепче ударов, обрушенных им!

Как грустно живется теперь меж людей! Я-б желал,
Чтоб жил я давно ужь, а ныне в могиле-б лежал.

Нам время — отец; когда мо́лодо было оно —
Тогда от него наши предки родились давно;

А ныне отец наш, на старости хилой своей
Нам жизнь даровав, произвел ужь негодных детей.

(перевод В. Г. Бенедиктова)